Звук и цвет

Осень — время жёлтых, красных

гласных. Нет, на всё — согласных,

шелестящих деловито

на задворках алфавита

звуков жалости, печали

и ухода.

         «Вы слыхали?

Он оделся, он обулся,

он ушёл и не вернулся.

Был, как не был, человек».

Вороватый шелест пульса.

красный свет под синью век.

Лев Лосев.
15.06.1937 – 06.05.2009

Осень чая.

Скоро звон трамвая гулкий
говор мыслей заслонит.
Из любого переулка
то же имя поглядит.
Ту же стертую картинку
в смутной памяти ношу.
У Даниловского рынка
по ошибке выхожу.
Не узнаю – как бывали
здесь столетие назад.
В прежнем, полутемном зале
два молчания сидят.

Позабытых снов, событий
поднимается волна -
так серебряные нити
тонко тянутся со дна.
И лениво, как спросонок,
спелый чай медовый пьем.
Ты – волшебник, я – ребенок.
Больше никого кругом.
Вечер тает, освещая
Глубину далеких дней.
Ты колдуешь: осень чая,
Иероглифы теней.
Но как будто виноваты
Мы, но в чем – я не пойму,
И расстанемся когда-то
Непонятно почему.
Это колдовство насмешек:
Больше здесь не будет нас.
Даже слово не утешит –
В слове «счастье» - только час.

Вечер таял: листья чая
Мерно падали на дно.
Ничего не различая
В запотевшее окно,
Я писала неумело
На дыхании стекла
Фразу: помнила и пела –
Вместо «пела и ждала».

Послушай: каблуков знакомый стук
Наполнит звуком гулкий переулок.
Шаг – это тоже музыка, мой друг.
Есть долгая симфония прогулок.

Там старых листьев вычурная медь
Играет с ветром в опустелых скверах.
Когда замерзнут руки – их согреть
Поможет нам ларечный кофе скверный
(поверь: люблю его чуть сладкий вкус).
Скажи мне, друг мой, - на каких бульварах,
Когда еще с тобой пересекусь?
Какие вместе прогуляем пары?

И я бы прогуляла много дней!
Пусть нам поет надменное безделье:
Осенняя мелодия слышней,
Когда идешь без плана и без цели.

Забыв, что мы играли невпопад,
Ошибок – больше, исправляться поздно,
Пишу тебе на старомодный лад –
Наивно, неумело и серьезно:

По всем законам строгого сюжета
Распроигрались впух – мы на мели.
Но что для нас нелепое либретто,
Когда играет музыка печали?
Мы для нее одной сюда пришли.
По крайней, для нее гуляли…

  
Как суетится рынок, мельтешит

(конечно, ничего не успевая),

Но быстрой нитью легкого трамвая

Тот город замирающий зашит

В глубокий вечер, тихий полусон,

Где дремлет море у подножья порта.

Он здесь, на фотографии потертой,

На зеркале воды запечатлен.

Смотри сквозь замутненное стекло.

Ни цепким взглядом фотообъектива,

Ни вздохом бесполезным: как красиво!

Ты ничего не скажешь. Про тепло

И пульс тревоги в глубине ладони

Никто не догадается, никто не

Узнает, что

Сегодня мы с тобою уезжаем

(не отпускай ладонь!) на том трамвае

Куда-то в прошлое, куда-то на восток.

О, только не кончалась бы дорога,

Тянулась долго, беспробудно долго,

Стелилась, как туман,

Вилась у ног,

И растворилась в суете рассвета.

В трамвае пусто, только мы и эта

Прокуренная старая торговка,

Что продавала днем свое шитье

(мы – помнишь? - шарф купили у нее).

Теперь она устроилась неловко

Над сумками, от старости уснула,

И в прошлое уходит – в пыльный сад,

Забытый на окраине Стамбула,

Где листья цвета сепии шуршат.

Застыла духота тяжелым паром.

Но вот – гроза, хруст битого стекла,

Рассыпались по сонным тротуарам

Семнадцать мелких градусов тепла.

Опять – Хрустальный, Ветошный, Трехпрудный.

Идти, ничьей, по городу идти…

Беспечной, очень легкой и бездумной.

В ночь, листья обрывая по пути.

Какой-то тканью, выцветшей и тонкой,

Покрыт асфальт. И ливень прибежал

Зеленоглазым плачущим ребенком.

О чем ты плачешь? Просто глуп и мал.

Холодным каплям голову подставлю.

Подслушаю шуршание и дрожь.

Мне все равно, чем этот дождь отравлен,

Пусть это самый ядовитый дождь!

Да, все равно, и я не знаю даже

Такой беды, которой не лечил

От сырости блестящий Сивцев Вражек,

И странный, колкий холодок перил

Крыльца. 
                Вот особняк, здесь вырос Герцен.

А я здесь шла за руку. С кем-нибудь.

С большим и никому не нужным сердцем

Теперь стою. И хочется вдохнуть

Такой же теплый воздух, как когда-то,

Но прошептали: запах, звук, деталь -

Беспомощной беспечности крылатой,

Что - хрупкая. Как ветошь. Как хрусталь.

Отчаянно, по-детски, взвоет ветер,

И тот ребенок вцепится в рукав,

Которого никто на этом свете

Не успокоит, на руки подняв.

и этот чай спитой, почти библейский,
и утра этого водоворот, -
всё говорит о том, что всё пройдёт,
съязвив в придачу шуткою лакейской,

а ты еще храпишь в своих веках,
бессмысленное рёбрышко Адама,
и оттого блаженна, как Мадонна,
но только без младенца на руках.

и для тебя еще не начиналась
история, сквозящая повсюду –
и в том, что жить так мало нам осталось,
и в том, что должен я помыть посуду.

ты спишь, как памятник, как колыбель,
осознавая то, что ты воспета
любою биографией, и лень
тебе хандрить о том, что что-то где-то

обязано закончится, как сон,
лишиться оправдания и смысла.
когда б мы съели яблоко с огрызком,
мне снилось бы, что часто снится детям,
и я бы спал уж точно, и при том
не думал бы: «как страшно жить на свете!»

Паша Успенский

«Дела паршиво» – отвечаю глухо.

Не спрашивайте лучше, как дела.

Теперь твоя ирония ушла –

Иду по миру мрачною старухой,

Не понимая шуток. Мне близка
Одна сырая, глиняная злоба.

Гремит тяжелой поступью тоска.

Не я живу. Живет какой-то робот,

Какой-то заведенный механизм,

Прикрытый неулыбчивою маской.

А там – апрель вздыхает едкой краской,

Влюбленностью опять запахла жизнь,

И радость навалилась отовсюду,

В ушах огромный, неуемный звон.

Прости. В весне участвовать не буду.

Уйду в глубокий черноземный сон.

Где я сама землею становлюсь,

Лежащей под ногами так покорно,

Что вырвали едва пустивший корни

(Садовники жестокие!) мой куст.

Другая почва точно будет лучше.

Не надо мной твоим глазам цвести,

И не со мной им зеленеть. Так будь же

Спокоен, счастлив: нам не по пути.

Отталкиваю в грудь двумя руками,

Кричу во сне: пожалуйста, исчезни!

Боюсь, не лечит время той болезни,

Которой люди дали имя: память.

Смываю пятна – проступают снова,

Подмигивают хитро из окна.

И каждый вечер я кажусь здоровой,

Но утром точно знаю, что больна.  

Два одинаковых заряда – оттолкнутся.

Два ярких цвета вместе – не носи.

Глаза – слезами до краев, так блюдца

Купчихи чаем наполняли на Руси.

Зачем же плакать? – с самого начала

Хрупка надежда, как папье-маше,

О край ее разбей – и заскворчала

Яичница отчаянья в душе.

Плюется, вьется на горячем масле,

Но этот жар в улыбке – как в броне.

Один щелчок – вмиг все огни погасли,

Когда (без злобы!) предложили мне:

-         Примерьте платье для моей родной в подарок,

У вас фигуры, кажется, похожи.

А чувства скройте в сводах темных арок,

Ведь сильный – с сильным рядом быть не может.

Но разве сильный проиграет в нарды

И шахматы, как в нашу я игру?

Как скрыть? – на шкуре пятна леопарды

Не могут спрятать – как любовь запру?

Любая клетка – злое униженье.

Двум хищникам ужиться в ней нельзя.

Знак равенства сменю на знак сложенья

И слабой пешкой заменю ферзя.

Огонь горит– на самой дальней, крайней

Границе, где ни чуждых, ни своих,

Где, слабая, всем вопреки и втайне,

Я,

     как ребенка,

                           Вам вынашиваю

                                                          стих.

Ты летишь – над пеленой усмешек,

Над чащей скепсиса, над злыми облаками

Случайных слов, над лживыми лесами,

Где ведьмы дразнят филинов и леших,

Где мой цинизм беснуется, как Вий…

Летишь над вязкими туманами – все выше!

Но спустись, прошу. За мглою дышит
Твердая земля моей любви.

Считайте: женские, кокетливые трюки.

Прошу Вас не принять меня всерьез!

Но протяну сквозь километры трос,

Веревкой жесткой расцарапав руки.

И к Вам приду, как маленький циркач,

Едва держась на пляшущем канате,

Беспомощной – на наш словесный матч,

Все речи по пути уже растратив.

Не снисходите, не пытайтесь подыграть!

Что Ваша жалость, скользкая, как мыло?

И пусть лететь на равных – не под силу,

Быть тихою, ведомой – не под стать.

Как гусениц высматривает грач,

Я буду Вас искать в толпе вокзальной.

Но вот: пропущен самый главный мяч

Я падаю на площади центральной.

Меня подхватят сотни крепких рук

Здоровых бюргеров, которые в пивной

За кружкой Heineken смеются надо мной,

Неловкость вспомнив, дерзость и испуг.

На теле ссадины – как пурпурные маки.

Мое паденье – Ваше торжество.

Как хорошо нам может быть – со всяким!

Но боли мы хотим – от одного.