дети

(no subject)

Теченье года

Говорят: «перезимуешь!»
Никогда не говорят
(Как вдруг лето встанет рядом):
«Как бы перелетовать».
Как промаяться бы лето,
Лето лютое избыть,
Жизни скользкими зубами
Нить никак не прокусить
Пролететь бы через лето,
Лето лютое избыть.
 
Елена Шварц.
дети

(no subject)

Звук и цвет
Осень — время жёлтых, красных
гласных. Нет, на всё — согласных,
шелестящих деловито
на задворках алфавита
звуков жалости, печали
и ухода.
         «Вы слыхали?
Он оделся, он обулся,
он ушёл и не вернулся.
Был, как не был, человек».
Вороватый шелест пульса.
красный свет под синью век.

Лев Лосев.
15.06.1937 – 06.05.2009


дети

(no subject)

Осень чая.

Скоро звон трамвая гулкий
говор мыслей заслонит.
Из любого переулка
то же имя поглядит.
Ту же стертую картинку
в смутной памяти ношу.
У Даниловского рынка
по ошибке выхожу.
Не узнаю – как бывали
здесь столетие назад.
В прежнем, полутемном зале
два молчания сидят.

Позабытых снов, событий
поднимается волна -
так серебряные нити
тонко тянутся со дна.
И лениво, как спросонок,
спелый чай медовый пьем.
Ты – волшебник, я – ребенок.
Больше никого кругом.
Вечер тает, освещая
Глубину далеких дней.
Ты колдуешь: осень чая,
Иероглифы теней.
Но как будто виноваты
Мы, но в чем – я не пойму,
И расстанемся когда-то
Непонятно почему.
Это колдовство насмешек:
Больше здесь не будет нас.
Даже слово не утешит –
В слове «счастье» - только час.

Вечер таял: листья чая
Мерно падали на дно.
Ничего не различая
В запотевшее окно,
Я писала неумело
На дыхании стекла
Фразу: помнила и пела –
Вместо «пела и ждала».


дети

(no subject)

Послушай: каблуков знакомый стук
Наполнит звуком гулкий переулок.
Шаг – это тоже музыка, мой друг.
Есть долгая симфония прогулок.

Там старых листьев вычурная медь
Играет с ветром в опустелых скверах.
Когда замерзнут руки – их согреть
Поможет нам ларечный кофе скверный
(поверь: люблю его чуть сладкий вкус).
Скажи мне, друг мой, - на каких бульварах,
Когда еще с тобой пересекусь?
Какие вместе прогуляем пары?

И я бы прогуляла много дней!
Пусть нам поет надменное безделье:
Осенняя мелодия слышней,
Когда идешь без плана и без цели.

Забыв, что мы играли невпопад,
Ошибок – больше, исправляться поздно,
Пишу тебе на старомодный лад –
Наивно, неумело и серьезно:

По всем законам строгого сюжета
Распроигрались впух – мы на мели.
Но что для нас нелепое либретто,
Когда играет музыка печали?
Мы для нее одной сюда пришли.
По крайней, для нее гуляли…


дети

Стамбул

  
Как суетится рынок, мельтешит

(конечно, ничего не успевая),

Но быстрой нитью легкого трамвая

Тот город замирающий зашит

В глубокий вечер, тихий полусон,

Где дремлет море у подножья порта.

Он здесь, на фотографии потертой,

На зеркале воды запечатлен.

 

Смотри сквозь замутненное стекло.

Ни цепким взглядом фотообъектива,

Ни вздохом бесполезным: как красиво!

Ты ничего не скажешь. Про тепло

И пульс тревоги в глубине ладони

Никто не догадается, никто не

Узнает, что

Сегодня мы с тобою уезжаем

(не отпускай ладонь!) на том трамвае

Куда-то в прошлое, куда-то на восток.

О, только не кончалась бы дорога,

Тянулась долго, беспробудно долго,

Стелилась, как туман,

Вилась у ног,

И растворилась в суете рассвета.

В трамвае пусто, только мы и эта

Прокуренная старая торговка,

Что продавала днем свое шитье

(мы – помнишь? - шарф купили у нее).

Теперь она устроилась неловко

Над сумками, от старости уснула,

И в прошлое уходит – в пыльный сад,

Забытый на окраине Стамбула,

Где листья цвета сепии шуршат.

дети

(no subject)

Застыла духота тяжелым паром.

Но вот – гроза, хруст битого стекла,

Рассыпались по сонным тротуарам

Семнадцать мелких градусов тепла.

 

Опять – Хрустальный, Ветошный, Трехпрудный.

Идти, ничьей, по городу идти…

Беспечной, очень легкой и бездумной.

В ночь, листья обрывая по пути.

Какой-то тканью, выцветшей и тонкой,

Покрыт асфальт. И ливень прибежал

Зеленоглазым плачущим ребенком.

О чем ты плачешь? Просто глуп и мал.

Холодным каплям голову подставлю.

Подслушаю шуршание и дрожь.

Мне все равно, чем этот дождь отравлен,

Пусть это самый ядовитый дождь!

Да, все равно, и я не знаю даже

Такой беды, которой не лечил

От сырости блестящий Сивцев Вражек,

И странный, колкий холодок перил

Крыльца. 
                Вот особняк, здесь вырос Герцен.

А я здесь шла за руку. С кем-нибудь.

С большим и никому не нужным сердцем

Теперь стою. И хочется вдохнуть

Такой же теплый воздух, как когда-то,

Но прошептали: запах, звук, деталь -

Беспомощной беспечности крылатой,

Что - хрупкая. Как ветошь. Как хрусталь.

 

Отчаянно, по-детски, взвоет ветер,

И тот ребенок вцепится в рукав,

Которого никто на этом свете

Не успокоит, на руки подняв.

 

дети

(no subject)

и этот чай спитой, почти библейский,
и утра этого водоворот, -
всё говорит о том, что всё пройдёт,
съязвив в придачу шуткою лакейской,

а ты еще храпишь в своих веках,
бессмысленное рёбрышко Адама,
и оттого блаженна, как Мадонна,
но только без младенца на руках.

и для тебя еще не начиналась
история, сквозящая повсюду –
и в том, что жить так мало нам осталось,
и в том, что должен я помыть посуду.

ты спишь, как памятник, как колыбель,
осознавая то, что ты воспета
любою биографией, и лень
тебе хандрить о том, что что-то где-то

обязано закончится, как сон,
лишиться оправдания и смысла.
когда б мы съели яблоко с огрызком,
мне снилось бы, что часто снится детям,
и я бы спал уж точно, и при том
не думал бы: «как страшно жить на свете!»

 

Паша Успенский